спасибо!

ваше сообщение отправлено.

    Сложность после беззаботной радости первых сцен

    Наверное, можно было художественно мотивировать следующий ее шаг и яснее, исходя из того же ее стремления к цельности: раз уж так получилось — буду последовательна, буду женой. И она обманывает себя. Когда же она очнется и увидит мелкость и себялюбие Марка, переходящие в пошлость и прямое шкурничество, увидит, что предала и Бориса и себя, тогда она выдохнет с мукой: «...Я не хочу жить». А захочет жить лишь потом, когда отринет эту половинчатость, обретя новую цельность, на этот раз включающую мучительную сложность. Это будет уже не жизнь порхающей белки, а жизнь трудная, но более достойная человека.

    В такую сложность после безоглядной и беззаботной радости первых сцен и вводит нас анализируемый здесь кадр. В нем сталкиваются солнце и надвигающийся мрак, свет и теиь. Я говорю о светотени не только в переносном, но и в буквальном смысле слова выбор освещения, всегда представляющий собой один из решающих компонентов операторского мастерства, тут играет особую роль в создании эмоциональной атмосферы, отвечающей содержанию диалога.

    Мы помним, что Вероника с Борисом прикрепляли к окну фланелевое одеяло: война, будут налеты, надо затемнить город. Помним и то, что для них это было еще игрой. «А ты знаешь, мне нравится затемнение, — говорила Вероника. — Из окна, что напротив, всегда видно, что в комнате делается, а теперь... Поцелуй меня!» Так написано в сценарии, и настроение это сохранено в фильме. Они так и не прикрепили одеяло как следует, поэтому теперь в комнате полутьма, и. кадр по диагонали разрезают полосы солнечного света.

    Это освещение не меняется на протяжении всего разговора, солнце не заходит за облака, контраст света и тени не становится менее отчетливым, но играет он неоднозначную роль, оборачивается сначала одними, потом другими возможностями.

    Всякий знает, какими живыми выглядят всегда те фотокарточки, а еще больше — кинокадры, где человек снят в солнечный день в тени деревьев и сквозь листву пробиваются пятна света. Так и тут: чередование освещенности и тени превращает изображение из плоского и монотонно-серого в необычно оживленное. Да и сама непривычность такого освещения лишает кадр будничности, придает ему атмосферу чего-то незаурядного, особенного. То, что свет ложится не вертикальными полосами, не параллельно широким щелям в светомаскировке, а наискось, по диагонали, создает особый эффект: световые полосы не отделяют одного героя от других, они связывают всю группу воедино, и, кроме того, стоит кому-то чуть шевельнуться, капельку отклониться в сторону, повести головой — и свет двинется по лицу и одежде вверх или вниз; это сообщает портрету, при статичной композиции в целом, внутреннюю динамичность, трепетность, богатство нюансов. Тень эта интимна, в нее можно Веронике спрятать лицо, рдеющее, как принесенные ею вишни («мне нравится затемнение...»). Редко кто, говоря о неповторимо-выразительном лице актрисы Т. Самойловой, обходится без эпитетов «таинственное», «загадочное». И полумрак в комнате еще больше усиливает это ощущение тайны, таинства, загадки. Сладкий лиризм домашнего уюта...

    Однако все меняется с того момента, когда два друга открывают Веронике правду о своем уходе в армию. В плане изобразительном тут происходит нечто вроде эффекта Кулешова: в новом контексте та же световая «мелодия» начинает вдруг звучать совсем по-другому. Но это возможно потому, что она сама, конечно, обладает особой «организацией», допускающей двузначное истолкование. credit card dumps